Зачем и почему женщины хотят женить на себе мужчин?

Так или иначе, каждая деловая женщина если и не хочет непременно замуж, то стремится иметь рядом с собой надежного мужчину. Неслучайно от женатых мужчин часто можно слышать, что именно женщина первая предложила пойти в загс, а он любезно согласился. Так ли это на самом деле – неужели женщины больше мужчин тяготеют к официальному браку и буквально затаскивают своих избранников под венец? Автор следующей статьи уверен, что женить на себе мужчину женщина хочет по трем основным причинам. Согласятся ли наши читатели хотя бы с одним из нижеприведенных мнений?

Война невест. Почему нас так хотят «забраковать»?

Буквально на днях в одном диалоге с девушкой я несколько раз подряд услышал такие фразы, как «ты был бы хорошим отцом», «ты был бы хорошим мужем» и в итоге – «сделай мне детей». На самом деле отчасти-то приятно такое слышать, особенно хорошо, что она вообще это сказала.

А то, ни для кого не секрет, что бывают и другие случаи, когда девушки без спроса от тебя беременеют или уже готовятся к свадьбе с тобой, хотя ты еще и имя ее не запомнил. Вот и задался я вопросом, почему девушки так усердно хотят и пытаются нас на себе женить? Тем более что у некоторых это получается.

Я понимаю, что многие, да что там многие, большинство девушек лезут в брак для халявы, денег и из лени. Еще бы, куда проще сесть на шею, всего лишь улыбаться, устраивать ночные пятиминутки, а далее просиживать диваны, опустошать магазины и пользоваться кредиткой-самобранкой.

Другое дело, если бы давали что-то взамен (об этом в другой раз). Но ведь есть и самостоятельные, образованные, развитые и достойные девушки, которые также стремятся пройтись по красному коврику под марш Мендельсона. Но что их-то заставляет пожертвовать своей свободой, любовниками, друзьями и веселым времяпрепровождением?

Пора заглянуть в старую записную книжку и вызвонить тех, кто уже успел приручить парочку диких свободных мужиков.

Источник: www.artofcare.ru

Макияж как у супермодели: видеоурок от Натальи Водяновой

Хочешь мейкап как у супермодели? Не вопрос! Наталья Водянова записала целое видео , в котором рассказала о своих бьюти-ритуалах и любимой косметике.

Звездные мастер-классы по макияжу всегда привлекают к себе внимание. Подписчикам Натальи Водяновой крупно повезло: они первые узнали , какие мейкап и косметику предпочитает супермодель. Мы решили поделиться с тобой этим видеоуроком — бери на заметку!

Чтобы повторить макияж Водяновой , соблюдай следующие шаги:

  • используй восстанавливающую крем-маску ( у Натальи — «Антистресс Valmont»). 10 минут — и можешь снимать её влажным полотенцем;
  • протри лицо тоником ( Recherche Biologique). Затем — патчи под глаза ( Mosmake Gold) и освежающая маска для лица ( Fresh’s Rose Face Mask);
  • теперь тщательно вотри в кожу масло ( Kora Noni Glow Face Oil) — это очень важный и действенный этап , по словам Натальи;
  • не забудь нанести увлажняющий крем ( Super Aqua Day Cream , Guerlain).

Поздравляем , твое лицо прошло глобальную подготовку! Можешь приступать к основной части:

  • распредели тональный крем ( Lingerie Aqua Nude , Guerlain) по лицу подушечками пальцев ( хорошая основа — залог идеального мейкапа);
  • создать модные и красивые брови тебе помогут палетка теней ( High Definition) и фиксирующий гель , например , Еyeko ( Наталья Водянова признается , что ей посчастливилось избежать неудачного опыта с выщипыванием: бабушка не разрешала модели их трогать , результат — густые шикарные брови.);
  • подчеркни свой взгляд , используя коричневую тушь;
  • обязательно дополни образ румянами или помадой ( вместо румян Водянова использует Fresh’s Sugar Lip Treatment);
  • добавь коже сияния и цвета — в этом тебе поможет бронзатор ( Terra-Cotta Bronzing Powder , Guerlain).

Еще один важный шаг — закрепи макияж пудрой.

Финальные штрихи: нанеси на кончики волос масло ( Balmain), а на шею и запястья — любимый парфюм ( Shalimar , Guerlain).

Готово! Как подписала публикацию сама Наталья: «Не родись красивой… Просто стань ей».

Источник: www.cosmo.ru

Жизнь с иностранкой

Мы встретились на Охотном ряду, в метро. Она с таким напряжением вглядывалась в указатели, размышляя, в какую сторону ей податься, что я не мог пройти мимо. Объяснив, как отыскать Красную площадь, я полюбопытствовал, откуда она. Неделю назад она приехала из Парижа — совершенствовать русский и путешествовать. Хотя «совершенствовать язык » — сказано весьма сильно, ей надо было просто начинать его учить. Не знаю, согласятся ли со мной другие мужчины, но симпатичная девушка, говорящая на ломаном русском, не желая того, переводит ваш мимолетный разговор в область эротики.

Молодая француженка Флоранс, стоя напротив меня в переходе метро, ищет путь сближения с помощью языка, и он ускользает, двоится, в нем сливается нечто близкое и дальнее, чужое и знакомое, ее и мое. Все, что является знаком ее принадлежности к чужой жизни, влечет меня. А ломаный русский язык, в котором как бы сошлись два берега, словно приглашает меня овладеть этим чуждым мне миром, говоря, что это возможно. Поэтому слова, сказанные девушкой с акцентом, — первый намек на возможную близость. И когда мы с Флоранс, поговорив минут пятнадцать, расстались, я вспоминал не ее голубые глаза, короткие черные волосы, тонкий запах духов и темно-синюю юбку, открывающую колени, а русские изломанные фразы, ее интонацию, голос.

Ее акцент положил начало моей привязанности к ней. Это была легкомысленная, не обремененная надеждами на будущее связь: мы знали, что она не продлится долго, что нас объединяет только постель и какой-то почти этнографический интерес друг к другу. Наши различия во всем — в привычках, во вкусах, взглядах на политику и религию — неудержимо влекли меня к ней. Это была terra inсognita, и она провоцировала на то, чтобы сделать ее своей. Однако интерес Флоранс к тому, что нас различает, быстро иссякал, и она, раздосадованная, произносила долгие монологи на французском языке, пользуясь моим непониманием, и явно кляня меня последними словами.

Первый скандал разразился. из-за тюбика с кремом. Мы поехали в Ярославль, остановились в гостинице. Вечер прошел превосходно: мы гуляли по весеннему городу. Перед сном я увидел, что она наносит на веки крем, и мне, никогда не знавшему этой процедуры, показалось, что я немедленно должен сделать то же самое. Однако выманил я этот крем ценой долгих уговоров и усилий. А наутро мне была прочитана лекция о русских мужчинах, которые ищут себе нянек, любовниц в постели, кухарок на кухне и уборщиц в доме, которые не понимают, что такое личное пространство и личная вещь женщины, которые вместе с посягательством на тюбик с кремом посягают на ее свободу и независимость.

Я хлопал глазами, пытался шутить, говоря, что тюбик с кремом воплощает для нее «женский вопрос», что я совершенно случайно задел в ней «фрейдистские струны» и сожалею об этом и что каждый, кто имеет право пользоваться кремом в присутствии другого, должен уважать право этого другого на просьбу кремом поделиться. Но она махала руками, говорила, что мои шутки неуместны и все крайне серьезно. И была права. Возможно, понимание меж людьми — иллюзия. Но русским мужчине и женщине гораздо легче поддерживать эту иллюзию, чем русскому и француженке. То, что с русской не подлежит обсуждению и понятно само собой, вызывало у нас бурные дискуссии.

Ах, эти шестые и седьмые чувства! Это чувство своих денег, своих вещей, своей территории! Эта показная независимость! Как она фыркала, когда я пропускал ее вперед! (Фырканье вскоре сменилось детской радостью.) Эти приступы любви к России, заканчивающиеся желанием срочно собрать вещи и уехать из Москвы навсегда! Эта потрясающая скупость в сочетании с очень щедрой благотворительностью: Флоранс всегда выбирала самые дешевые продукты, приходя в безумный восторг, если ей удавалось сэкономить рубль, и при этом тратила почти четверть своей стипендии на нищих, которых она не могла видеть без дрожи. Меня, правда, смущала методичность этого милосердия (она никогда не отдавала больше, чем наметила заранее), и я , не делившийся с убогими почти ничем, обличал ее в излишней рассудочности. Она же ни слова не произнесла в мой адрес по этому поводу.

«Кремовый диспут» был первым, но не единственным. Тогда я твердо усвоил, что никто за мной не собирается ухаживать, интересоваться, взял ли я в дорогу свитер и чем буду чистить зубы. С меня же сбрасывался груз эмоциональных и финансовых проблем: Флоранс не искала во мне поддержки и опоры, не намекала ни на загс, ни на исключительность наших чувств, не принимала оплату обедов и гостиниц как нечто само собой разумеющееся.

Я принял правила этих отношений: у каждого свое экологически чистое пространство, которое не следует засорять шлаками своих проблем и мучений. Конечно, на деле все выходило сложнее, но посыл был такой. Тот, кто ценит дистанцию, кто и в близости хочет ощущать неодолимые расстояния, кто в самом близком человеке готов — в секунду — почувствовать самого чужого, должен пройти опыт отношений с девушкой иной культуры.

Сексуальная связь как вид международных контактов — какая облагораживающая идея! Сколько здесь пафоса, оптимизма и добродетели самой первостепенной! Наш секс служил идее братства и взаимопонимания между народами. Каждую ночь мы вносили свой вклад в развитие этих идей. Но все хорошее когда-нибудь кончается. Разошлись мы без слез и восклицаний. Утомили мы друг друга жутко. Я расстался с Флоранс, думая про европеек то, что и принято думать о них в России: эмансипированные рассудочные индивидуалистки. Но мои контакты с иностранками расширялись, и я начал понимать, сколь поверхностен подобный взгляд.

Со швейцаркой Лилиан мы познакомились на выставке «Сокровища Трои». Она из немецкой части Швейцарии, и трудности, с которыми я столкнулся, общаясь с ней, показали, сколь легки и безоблачны были наши отношения с Флоранс. Легкость француженки, готовой через час после ссоры танцевать, контрастировала с рассудительностью Лилиан и ее нежеланием ничего пропускать мимо ушей. Она была очень хорошенькой, и меня гипнотизировало ее умение улыбаться лишь губами, оставляя серые глубокие глаза совершенно серьезными.

Она, как и большинство европеек, не использовала косметики (или самую малость) и одевалась, как многие немки, в темную, практичную одежду. Мне же казалось, что, одевайся она по-другому и используй макияж, она была бы совершенно неотразима. Когда я говорил ей об этом, мои слова вызывали неуемную агрессию, нежелание быть «как попугай или как эти ваши русские бабы». То, что Лилиан считала как бы ниже своего достоинства украшать себя, указывало на исступленное чувство своей индивидуальности, не нуждающейся в «припудривании», на преобладание человеческой сущности над женской (если можно это разделить) и гордое, почти агрессивное нежелание привлекать мужчин. Выходя на улицы в практичной одежде, без макияжа, Лилиан словно давала понять: разве не видно, что я меньше всего думаю о взглядах мужчин, меньше всего хочу, чтобы их восхищение — пусть мимолетное — утвердило меня в моей привлекательности?

Однако это нежелание украшать себя, символизирующее независимось женщин и равноправие полов, не имело ничего общего с равнодушием к мужчинам: Лилиан вела свою игру. Она вставала вровень с мужчиной, делала отношения как бы бесполыми и потом вдруг сама внезапно переводила их в эротическую сферу. Этот контраст завораживал. Возможность любви с той, что еще секунду назад говорила о теологии, сидела на другом конце дивана и смотрела взором профессора, эта возможность обрушивалась внезапно, заставала врасплох, оглушала. В этом смысле она выгодно отличалась от многих девушек, сам вид которых — обещание любви, приглашение к ней. То, что определяло стиль поведения других девушек, прорывалось в ней в один миг, когда она становилась неотразимо привлекательна и сексуальна.

Готовили мы вместе, убирали квартиру вместе. С этим разделением хозяйственного труда, думаю, знаком каждый, кто жил с девушкой из Европы. Как и Флоранс, она и не думала об оформлении наших отношений: на диком Западе не принято, едва подержавшись за руки, бежать в загс. Да и перспектива брака с русским, наверное, не казалась моим подругам заманчивой. Мне очень нравилось, что Лилиан не претендовала на обладание всем моим временем и всеми мыслями, нравилась мне и игра, в процессе которой мы, сближаясь и отдаляясь, все глубже узнавали друг друга. Такая игра неизменно возникает в отношениях с девушкой из другой страны. Я влюблялся все сильнее.

Мы расстались из-за пустой бутылки пепси-колы (интересно, чьим-нибудь отношениям посчастливилось развалиться из-за чего-нибудь судьбоносного, глобального, рокового? У меня все романы завершались финалами, переводившими их в плоскость фарса или в лучшем случае мещанской драмы). Лилиан была богата, ее отец владел машиностроительной фирмой в Швейцарии. Я уже давно закрыл глаза на ее маниакальное стремление экономить, как и она на мое неумение обращаться с деньгами. Но когда она, дочь богатого швейцарца, предприняла рейд в пункт сдачи пустой посуды, чтобы получить там рубль за бутылку, я понял, что наши отношения завершены.

Я не осуждал ее, хорошо понимая, что это вызвано иным, неведомым мне (как, думаю, и большинству русских) отношением к вещи: Лилиан чувствовала, что раз сделанное не должно пропасть, что эта бутылка вновь примет участие в круговороте вещей, вновь будет наполнена каким-то напитком и кто-то утолит из нее жажду. Я понимал, что не скупость является основой этого поступка, но ничего не мог с собой поделать: моя девушка не должна была собирать бутылки!

Скандал был страшный. Она обвиняла меня в русской нелепой гордости, гордости нищего, презирающего других, не пренебрегающих никакими средствами заработка. Говорила, что я не понимаю, что на подобных бутылках, как на фундаменте, держатся все мои байки «о любви и духе», от которых в мире ровным счетом ничего не меняется; что я живу лишь благодаря людям, которые поддерживают мою жизнь реальными действиями, из которых не последнее — сдавать бутылки. Какое сплетение трагического и комического было в нашем последнем разговоре! Она была права, но это не помешало нам расстаться. Я переживал это гораздо сильнее, чем разрыв с Флоранс. Но мои мытарства на этом не кончились.

Через пару месяцев я позвонил немке Беттине, с которой познакомился еще во время отношений с Лилиан. Роман развивался долго, сложно, не так, как с предыдущими иностранными подданными. Пауза после Лилан была недолгой, и я все не решался наступить на те же грабли. Но легкомыслие и весна взяли свое.

Я, воспитанный Флоранс и Лилиан, не удивлялся ни одежде, ни макияжу (вернее, его отсутствию), ни “хозяйственной одаренности» Беттины. Я был толерантен, как европеец. Я прощал ей то, что не простил бы русской никогда; она извиняла мне то, за что давно прогнала бы немца. Так мы попали в поле парадокса: то, что должно было нас разъединять, напротив, соединяло еще крепче. Ее ошибки и странности я стремился объяснять, исходя из широчайшего контекста: иное воспитание, детство, язык, культура, религия.

В каком-то смысле благодаря тому, что она принадлежала чужому миру, я узнал ее глубже, чем кого-либо из своих соотечественниц, и прощал и понимал больше, чем русских девушек, с которыми мне довелось быть вместе. Сблизившись с представительницей германской культуры , неизбежно начинаешь узнавать особенности немецкого менталитета: ведь стремление понять стимулируется одним из самых мощных инстинктов.

Сколько слышишь о немцах — рассудочных сухарях и жадных бюргерах! Пожив в Германии около года, могу согласиться с Мариной Цветаевой: это страна сумасшедших. Их рассудочность – противостояние стихиям, бушующим в них; их чрезмерное внимание к быту вызвано желанием быть свободными от быта; немецкое мещанство возникло в противовес стремлению к хаосу, свойственному немецкой культуре. Помню, как Беттина отказывалась приезжать на неделю в Москву, зная, что если встретится со мной, то забудет и об университете, и о работе, и останется на гораздо больший срок. То есть, зная свою склонность к неразумным поступкам, она запрещала себе попадать в ситуацию соблазна.

Подобных примеров, связанных не только с Беттиной, но и с ее друзьями и подругами, я мог бы привести очень много. Почти всегда стремление ограничить себя и дать власть рассудку было следствием сильных страстей и подземных толчков иррационального начала. К тому же маниакальное стремление сэкономить каждый пфенниг, которому подвержены едва ли не все немцы, на мой взгляд, не тусклая скупость, а довольно сильная страсть.

Однажды меня поразила мысль, которую я высказал Беттине: «Знаешь, я представил, что, если бы ты, какая есть, жила в Рязани и была русской, мой интерес уменьшился бы вдвое». Она, ничуть не оскорбившись, ответила, что, если бы я был немцем и жил где-нибудь в Лейпциге, она тоже вряд ли столь долго увлекалась мной. «Так что же, мы исследуем друг друга , что ли?» — заволновался я, но быстро понял, что это лишь одна из граней наших отношений.

Связь с Беттиной была самой долгой и глубокой: я был готов к пониманию и прощению. Это усиливалось «исторической перспективой» наших отношений: наши дедушки, из которых один воевал за Третий рейх, а другой за Советский Союз, погибли на Украине. В один год в одном месте. Внук и внучка двух бывших врагов, погибших и пропавших без вести в одну войну, полюбили друг друга — такое развитие событий может дать повод для исторического оптимизма. Конечно, я полушутя придавал простому влечению историческое измерение, но, бесспорно, это влияло на наши дальнейшие отношения.

Сложные чувства испытал я, разглядывая старое фото ее молоденького, шестнадцатилетнего папы в военной форме со свастикой и читая на обороте: «Я сделаю все для Германии». Наверное, такие самоотверженные мальчики, «делая все для Германии», закопали в 1942 году в Молдавии моих прабабушку и прадедушку живыми в землю. Недавняя история входила в наши отношения, усложняя и без того непростой союз. Наши совместные посещения концлагерей (мест памяти) заканчивались долгим молчанием — его содержание, я думаю, могло бы составить отдельную главу этой статьи. Однако помимо, вопреки, а может быть, благодаря всему этому наши чувства получали новые источники энергии, сопротивлением удваивая свою силу.

Понять, что мы и имеем, и не имеем отношения к тому, что было между нашими народами, что прошлое, на которое мы не в силах повлиять, влияет на нас, как и беспрестанно заклинать себя: «Она (он) — человек другой культуры, истории, воспитания» — очень непросто. На взаимоотношения с иностранкой нужны решимость, энергия и известная доля легкомыслия. После Беттины отношения с Флоранс и Лилиан показались мне недостаточно глубокими, но и в них, бесспорно, была своя прелесть.

Мои романы с Флоранс и Лилиан не длились более полугода. Связь с Беттиной продолжается уже второй год, но вряд ли и эти отношения зайдут далеко в будущее. По данным немецких социологов, 80 процентов браков между иностранцами распадаются. Что же говорить о неоформленных отношениях! Но дело, конечно, не в том, как много времени я провел с каждой, а сколько получил благодаря нашим отношениям. И в этом смысле близость с девушкой, принадлежащей иной культуре, — настоящая школа компромисса и терпимости.

Источник: www.woman.ru

CATEGORIES