Я не девочка на одну ночь

Я бы хотела впиваться руками в их волосы, гладить по груди и не задаваться вопросами, как его зовут, с кем он спит по ночам, какие у него отношения с мамой…

Я бы хотела встретить парня в клубе и позволить нашим телам соприкасаться в мутной дымке неправильных решений. Я бы хотела оказаться с ним в одной постели и забыться, без сожалений и терзаний совести на следующий день.

Но это не я. И я никогда такой не буду.

Я хочу быть обнаженной с кем-то больше, чем просто физически. Каждому поцелую должны предшествовать дни или даже недели взглядов украдкой и пьянящего интимного напряжения. Я хочу тратить время, представляя, как его губы прижимаются к моим, как его язык танцует у меня во рту.

Я хочу прокручивать это в своей голове по тысяче раз, так чтобы когда это наконец случится, я почувствовала это всем телом и душой. Чтобы мурашки покрыли мою кожу до кончиков пальцев. Я хочу чувствовать это в животе, где бабочки кружатся вокруг друг друга. Я хочу снова чувствовать себя 16-летней.

Я хочу спать с тем, кто соединяет веснушки на моей спине в созвездия утреннего солнца, кто своими губами изучает изгибы моего тела. Я хочу знать, что он ест на завтрак, и как он выглядит, когда спит.

Я хочу, чтобы он спрашивал, какая моя любимая книга и что меня вдохновляет. Я хочу знать, что не дает ему спать по ночам, и какие отношения у него с семьей. Я хочу знать, что вызывает блеск в его глазах и заставляет его улыбаться.

Я не хочу быть еще одной безымянной девочкой в переполненном городе. Я не хочу неловких знакомств на следующей утро, когда он будет провожать меня из своей квартиры. Я не хочу быть просто телом или отличной любовницей, потому что я намного больше, чем это.

Я ничего не могу поделать, но я привязываюсь к каждому, кто появляется в моей жизни, даже к милому парню, который уступил мне место в автобусе. Я чувствую все слишком сильно, я люблю слишком сильно, и моя боль переполняет меня.

Я хочу ночные разговоры до утра, когда я сижу на кухне в большой растянутой футболке с дыркой на рукаве, ем мороженное и размышляю о Вселенной.

Я хочу все это, хочу любви и эмоций. Я хочу сходить с ума от страсти и от его обожания меня.

Хочу быть намного больше, чем девочка, о которой он вспоминает лишь в 3 часа ночи, чтобы удовлетворить свое желание. Я хочу быть в его сердце, а не в его постели.Я хочу что-то значить.

Источник: creu.ru

Одиль, не уходи! (Часть 7)

Я шел по улице и размышлял. Пойти к Лаборду? Наверное, именно так и следовало бы поступить. Мужество не входило в число его основных добродетелей, он уступит малейшему нажиму. Мне стоило только сжать кулаки, чтобы он отдал мне свою пишущую машинку и полностью подчинился во всем остальном. Тут я мог ничего не опасаться. Но я хотел, чтобы этот мерзавец исчез только тогда, когда я на деле займу его место. Хотя, конечно, мой план был совершенным безумием, и я это прекрасно понимал.

Но меня влекла за собой страсть, а не сумасшествие, тем более, что никогда моя голова не работала так четко, как в те страшные дни и ночи. Я страстно хотел эту женщину. Не ту, которая каждый вечер ложилась на соседнюю со мной постель и у которой я знал только тело, а другую, о существовании которой я до недавнего времени и не подозревал и которая пока оставалась для меня недосягаемой. Я размышлял и действовал так, как если бы под одним платьем действительно было две женщины, испытывал ненависть и отвращение к одной из них и жгучее желание — к другой. Иногда, в редкие моменты просветления, я чувствовал, что вполне могу дойти до раздвоения личности.

Ужасный день! Я шел по улицам и думал, как вечером он будет ее ласкать. Я просто не мог думать ни о чем другом, хотя и делал попытки переключиться на какие-то рабочие вопросы. Но перед глазами вновь вставали мерзкие образы и прежние мысли возвращались с постоянством волн, набегающих на берег. Я слышал стоны Одиль, которая наслаждалась в темноте все более и более дерзкими ласками. И мне еще предстояло пережить все это через несколько часов наяву! Я и боялся приближения вечера, и хотел, чтобы он наступил как можно скорее.

Вдруг я обнаружил, что нахожусь перед домом Лаборда. Ноги сами привели меня сюда. Я чуть было не поднялся к нему в квартиру, но тут же отказался от этого намерения. Через несколько дней я уже буду вполне готов занять его место, так что имело смысл подождать. Конечно, я мог вмешаться и заставить его отменить сегодняшнее свидание, но я лишь ускорил шаги. Партия была начата, и я во что бы то ни стало хотел завершить игру, в которой на кон было поставлено все. Возможно, в глубине души я всегда был игроком, просто не подозревал об этом.

За обедом мы с Одиль опять были вдвоем. Я ел с аппетитом, она же почти ни к чему не притрагивалась. Мысленно она уже была там, в беседке, в объятиях своего полу-любовника. Она хотела его ласк и это лишало ее всех остальных желаний.

Случалось, она даже забывала поддерживать разговор, рассеянно кроша в пальцах ломтик хлеба. И я понимал, о чем она думает. Ее глаза ввалились и были обведены темными кругами, щеки чуть порозовели. Потом вдруг она очнулась, заметила меня и возобновила разговор, который сама же резко оборвала за несколько минут до этого.

Извини, я сегодня немного рассеяна, как и ты, впрочем. Где ты был?

С тобой, естественно.

И она даже не догадывалась, до какой степени это соответствовало действительности.

К концу обеда меня позвали к телефону.

  • Кто это был? — спросила Одиль, когда я вернулся в столовую.

Я не готовил ответа заранее, но сумел удивительно правдоподобно солгать.

  • Один американский делец, с которым я должен встретиться и который только что прилетел в Орли.

Пока, кстати, это было чистой правдой, но дальше была уже сплошная ложь.

  • Он попросил меня встретиться с ним сегодня вечером в отеле «Кларидж». Поедешь со мной?

Разумеется, я знал, что она мне ответит.

  • Нет, я предпочитаю остаться дома.

Она могла бы сделать вид, что разочарована, огорчена моим отъездом, но она не стала этого делать и я был ей почти благодарен за то, что она избежала ненужной фальши.

Ты поздно вернешься? — только и спросила она.

Мы назначили встречу на десять часов вечера. Значит, вернусь самое позднее поездом в одиннадцать пятьдесят.

Ты поедешь на поезде? Не на машине?

Я не хотел симулировать отъезд и оставлять машину где-то на улице. Мне нужно было вернуться домой как можно более незаметно. Я сменил тему разговора:

Кстати, знаешь, у Фаврела не все благополучно.

Прекрасная мадам Фаврель обманывает своего мужа.

Что ты говоришь! Не может быть!

Она смотрела на меня большими удивленными глазаи.

  • Представь себе. Возможно, дело даже дойдет до развода.

На ее губах мелькнула беглая улыбка.

Да, мужчины способны простить многое, но только не измену.

Ты ошибаешься. Это она хочет развестись.

Неужели? А почему?

Чтобы жить со своим любовником.

Одиль пожала плечами.

Но Фаврель шикарный мужчина. Не понимаю, зачем ей понадобилось разводиться.

Ну, это мое личное мнение. Ты же знаешь, как трудно оценивать поступки других людей.

Одиль посмотрела на меня долгим и странным взглядом.

  • Ты прав, — сказала она. — Никто на самом деле не может встать на место другого человека и посмотреть на жизнь его глазами. Наши действия зависят от такого числа самых разных обстоятельств, что иногда кое-что невозможно объяснить даже самой себе. События просто увлекают за собой, вот и все.

Она вдруг замолчала, как будто поняла, что сказала лишнее. Я наклонился к ней.

Прости, что ты имеешь в виду?

Что я имею в виду?

Она явно была в замешательстве.

  • Я представляю себе это, как некую систему сцепленных друг с другом зубчатых колес. Одно цепляется за другое — и события становятся непредсказуемыми и необъяснимыми. Я лично считаю, что измена начинается с мысли. Мысль — это кончик пальца, попавший в одно из колес этой системы, и она втягивает за него в себя все тело целиком.

Она остановилась и посмотрела мне в глаза.

Кто тебе сказал, что мадам Фаврель.

Ее муж. Она от него ничего и не скрывала. А что касается измены в мыслях, то в случае с мадам Фаврель все произошло очень быстро. Она уступила уже на втором свидании, так что времени на размышления у нее, как видишь, было не так уж и много.

Это был вечер второго свидания и у Одиль, поэтому на ее губах появилась грациозная презрительная гримаска.

  • Так быстро! Право, мадам Фаврель меня разочаровывает. Боюсь, ее быстро постигнет разочарование. Привлекательность ее приключения состоит в запретности удовольствия. Как только запретный плод будет сорван.
  • Ты рассуждаешь с таким видом, как будто у тебя огромный опыт в подобных приключениях. Во всяком случае, я уверен в том, что если ты задумаешь мне изменить, то это произойдет не на первом свидании и даже не на втором. Ты подождешь по крайней мере третьего.

Она странно посмотрела на меня и сказала как бы в шутку:

Мы закончили обед. Она поцеловала меня в кончик носа, пожелала удачно провести вечер и под каким-то предлогом ушла наверх в спальню. Я не торопился уезжать, устроился в гостиной и открыл какой-то журнал мод. До сих пор помню, что в изображении каждой женщины мне мерещилась Одиль, под изысканными платьями я угадывал контуры ее стройного тела. И я видел, как рука Ломбарда скользит по ноге под этим платьем, поднимаясь к запретному плоду. Журнал уже давно валялся на полу, а эта картинка все еще стояла у меня перед глазами.

Одиль вывела меня из этого жуткого транса.

— Как! Ты еще не уехал?

Я вскочил на ноги. В течение нескольких секунд я колебался — все еще можно было изменить. Но я решил довести свой план до конца.

Я поцеловал Одиль в губы, пытаясь проанализировать свои ощущения и ее реакцию. Ничего. Обычные губы, обычный, равнодушный поцелуй. Я уехал.

Выйдя из дома, я пошел вдоль забора и остановился в глубине парка перед калиткой, от которой у меня был ключ. Свой ключ Одиль, судя по всему, отдала Лаборду. Я пошел к беседке, в запасе у меня было много времени и мне не нужно было прятаться: я знал, что Лаборд еще не приехал из Парижа, а моя жена — в спальне или в ванной, выбирая платье и белье для предстоящего свидания.

Час ожидания превратился для меня в очередную пытку. Я сидел скрючившись под беседкой и думал о той, которая готовится прийти сюда, и которая, возможно, ничего для себя еще окончательно не решила относительно границ сегодняшнего поведения. Я думал и о том, кто спешил сюда, к ней. Уступит ли она на сей раз своему желанию, которое он так терпеливо в ней взращивал? Сольются ли они здесь, в моем присутствии, со стоном наслаждения? Собрав всю свою волю, я старался верить в лучшее, в то, что этим вечером Одиль еще устоит, что решающим будет следующее, третье свидание.

Завтра же я заставлю Лаборда покинуть Париж, получив, таким образом, передышку. Я придумаю и напишу Одиль тысячу причин, по которым очередное свидание будет отложено. А когда я буду готов безупречно имитировать манеру поведения и голос моего соперника, я овладею телом, которое она предназначает другому. Овладею с яростью, которая удесятерит мое наслаждение.

Для нее все началось с игры. Смеясь, точно не принимая этого всерьез, Лаборд бросил ей вызов. Смеясь, она этот вызов приняла. Все еще смеясь, они впервые почувствовали тела друг друга. И оба черпали в этом смехе что-то свое: он — возможность дерзко говорить с ней, она — возможность слушать его, не краснея. Медленно, незаметно Одиль позволила опутать себя тонкой, но прочной сетью уловок умелого соблазнителя. Как капля точит камень, его ядовитые слова и действия разрушили прежний цельный, прекрасный и здоровый образ Одиль, превратили ее в совершенно другую женщину. Уже недалек тот час, когда она, отбросив все колебания, будет сама умолять этого мужчину овладеть ею. Они не знали только того, что этим мужчиной буду я.

В аллее послышались шаги. Он шел так осторожно, что я услышал его приближение только тогда, когда он находился уже в каких-нибудь двадцати метрах от беседки. Это был Лаборд. Я проследил за ним до подножья лестницы. Там он остановился на мгновение, потом поднялся в комнату. Я услышал характерный звук зажигалки и в отверстии надо мной блеснул слабый свет. Лаборд, должно быть, закурил или просто хотел убедиться в том, что первым пришел на свидание. Соблазнитель проявил неосторожность. Если бы я, например, гулял в парке, то мог бы заметить огонек в беседке и подойти поинтересоваться его источником. И не думаю, что Лаборд смог бы привести убедительные доводы своего появления в таком месте и в такой час.

Это навело меня на мысль о том, что когда я сам стану писать письма, мне будет необходимо создавать в них атмосферу тайны и всевозможные предосторожности, которые облегчат для меня исполнение роли любовника. Конечно, никакого света не должно быть и все разговоры мы будем вести только шепотом. Известно, что тембр голоса теряет большую часть своих характерных особенностей, если человек не говорит, а шепчет. Оставались только интонации, а я уже постепенно вошел в образ и мог неплохо имитировать его манеру говорить.

Издали до меня донеслись шаги Одиль, на сей раз достаточно решительные. Во время первого свидания ее походка была куда более медленной и неуверенной. Теперь это были шаги той, другой женщины, которая к тому же твердо знала, куда идет и что ее там ожидает.

Она вспорхнула по ступенькам и вошла в дверь, которую Лаборд оставил приоткрытой. Сразу прошла в глубину комнаты, вернулась, пошла в другом направлении и в тишине отчетливо раздался ее насмешливый голос:

  • Вы что же, боитесь слабой женщины? Будто шалунишка, который спрятался в темноте, чтобы.

Ее фраза оборвалась придушенным вскриком. До меня донесся жалобный стон и меня просто передернуло от бешенства. Должно быть, и на этот раз он схватил ее, когда она проходила мимо него и мгновенно запустил руку ей под платье.. Потом до меня донесся звук падения. Я подумал, что она опустилась на пол, забыв о каком-либо сопротивлении, чтобы он мог вытянуться на ней во весь рост. Ревность обожгла меня огнем, в течении нескольких секунд в моем воспаленном воображении пронеслись видения Одиль, распростертой на полу, с задранной юбкой и распахнутыми ногами, и его, ласкающего ее жадными руками, прежде, чем окончательно овладеть ею. Я уже готов был выскочить из своего укрытия, как голос Лаборда пригвоздил меня к месту:

Она должно быть опустилась на колени, ослабев от внезапной мужской атаки. Почему он не воспользовался этими мгновениями, чтобы повалить ее на пол и взять? Думаю, она не слишком бы сопротивлялась. Он, конечно, это тоже понимал, потому, что она пришла, она была в его власти и он, несомненно, уже ощутил ее слабость и ее желание. А я, немного придя в себя, обнаружил, что сжимаю в руке камень с острыми краями, которым уже был готов размозжить сопернику голову. Я выпустил ненужное оружие.

  • Хотя, — добавил Лаборд, — сегодня ты не совсем женщина: на тебе свитер и брюки. Ни малейшего просвета. Ты так боишься меня?

Она, должно быть, покачала головой.

Но это уже не был голос моей жены. Это был голос той, другой женщины, признающейся в своем желании, в том, что ее покидают последние силы для сопротивления.

Снова наступило молчание. Я был вынужден воображать, чем они там занимаются — господи, какая мука! Он, должно быть, поднял ее с колен и прижал к себе. Потом он заговорил, причем обратился к ней на «ты», что прежде позволял себе лишь в письмах.

Твое тело напряглось под моей рукой, а сосок твердый и торчит. Знаешь, о чем он говорит? О том, что ты меня хочешь.

Она начала смеяться тем же смехом, что и в нашу брачную ночь, но на сей раз с явным налетом страсти.

Ну, признайся, что ты меня хочешь!

А разве вы не сделали для этого все возможное?

Она признавалась уже во второй раз. Но он был слишком тонким игроком, чтобы тут же воспользоваться этим. Его рука, должно быть, переместилась с ее груди на бедро, чтобы ласкать его. Она отступила на несколько шагов, он последовал за нею.

  • Ты боишься моих рук? Однако между ними и тобой плотная ткань, которую ты выбрала, и которая, к тому же, усеяна пуговицами и крючками. Чего же ты боишься?

Теперь они были почти надо мной, она прислонилась к стене, я слышал их глубокое и встревоженное дыхание. Я догадывался, что она вся напряжена, а он едва касается ее одежды, чтобы не испугать ее раньше времени. Мне казалось, я слышу шуршание ткани под его рукой и приглушенные стоны Одиль.

Мои ногти впились в ладони. Со лба текли крупные капли пота и одновременно я чувствовал, как растет во мне неудержимое желание обладать этой женщиной, которая будет совсем иной, когда несколько часов спустя окажется рядом со мной на соседней постели.

Слова Лаборда вонзились в меня, как нож:

Вот под моей рукой нежный мох твоего живота, я чувствую его под тканью. Признавайся!

Ах, этот прерывающийся голос моей жены! Мое бешенство, мои страдания, моя ревность самца были таковы, что я едва не выскочил из своего убежища и не набросился на эту парочку.

Твои ноги дрожат, они сомкнулись с восхитительной энергией. Ты боишься их чуть-чуть расслабить? Неважно! Через три дня, через неделю, а может быть, и в следующий раз они раздвинутся сами и я войду в тебя до самой глубины.

Да, в следующий раз, я вам это обещаю, — почти простонала она.

У нее вырвался глубокий, долгий стон. Должно быть, она испытала первый прилив наслаждения от мысли о недалеком будущем.

Руки Лаборда, кажется, стали более настойчивыми.

  • Нет, не сегодня, — умоляюще прошептала она.

Ее каблуки быстро простучали по полу. Должно быть, она отступила на несколько шагов. Очень вовремя, я больше не мог сдерживаться.

Она сменила тон, словно освободившись от чего-то.

Кстати, вы знаете, что случилось с мадам Фаврель?

Она завела себе любовника. Уже на втором свидании. Это тоже наше второе свидание и я не хочу поступать так, как она.

Но мы зашли уже гораздо дальше. Не забывай, что у нас столько же свиданий, сколько было писем.

И каких писем! — сделала она попытку улыбнуться. — Я их все вчера перечитала. Если бы моя мать увидела такую корреспонденцию.

Она замолчала, а потом добавила мечтательным голосом:

Все равно! Я даже не могла себе представить, что приду к этому так быстро.

Но мы еще не дошли! — воскликнул он. — Ты очаровательна, когда сопротивляешься и это еще только начало.

Этот человек обладал дьявольским искусством незаметно подталкивать Одиль к пропасти падения. Даже тогда, когда он понял, что на следующем свидании она будет принадлежать ему, он попытался внушить ей, что ее падение еще далеко, а ее уверенность в себе так крепка, что она спокойно может позволить ласкать себя. С ней ничего не может случиться.

  • Очаровательная пытка, не правда ли? Каждый раз хотеть друг друга немного больше и отказываться от этого.

Я не расслышал ее ответа.

Сожаление? — спросил он.

Нет, чувство близкого поражения. Вы видите, я признаюсь, я откровенна. Но почетное поражение, если можно так выразиться, потому что я сама выберу день и час.

Она издала легкий смешок и поправилась:

Нет, ночь! Но это все равно. А я-то считала себя свободной от подобных историй. Знаете, до вас я никогда об этом не думала.

Ты делаешь мне комплимент.

Я считала, что все эти вещи совершенно неотделимы от любви, происходят из-за любви и оправдываются только любовью. И я наблюдаю за собой теперь, когда нет никакой любви.

Это еще один плюс.

Я уже ничего больше не понимаю и не узнаю себя. Бывают моменты, когда я краснею перед мужем. Он так на меня смотрит. как будто что-то подозревает, как будто высматривает на моем теле те места, которых касались ваши руки.

Ба! Что он может подозревать? Дело в том, что он присутствует при преображении женщины, ничего в этом не понимая, женщины, которую он ничему не научил, которой он ничего не дал или дал так мало, что об этом не стоит и говорить.

Она помолчала мгновение. Потом насмешливо произнесла:

Кстати! А знаете, что он мне сказал о вас вчера вечером после бриджа?

Думаю, что сейчас это узнаю.

Он сказал, что на вас не стоит полагаться.

До меня донеслось какое-то приглушенное ворчание.

Спасибо! Это в связи с чем?

О боже, я уже не помню! Думаю, он заметил вашу рассеянность во время игры. А, вспомнила! Я ему сказала.

Она замолчала, а потом сказала полуумоляюще, полунасмешливо:

  • Оставьте же в покое мое несчастное тело хоть на минуту. Вы терзаете его, а вместе с ним и меня.

Лаборд начал смеяться.

А что же будет в следующий раз, когда ты откажешься от целомудренной защиты своей одежды? Так вернемся к твоему мужу. Что ты ему сказала?

Она про меня уже забыла.

Я сказала ему, что вы, возможно, влюблены и вас нужно женить. А он мне ответил, что вы — не самый лучший подарок для женщины. Что-то в этом роде.

А ты что ответила? — с заметным раздражением спросил он.

Ничего. Но я не спала полночи, думая о нашем свидании. Я не могла уснуть. Вот до чего я дошла! Это же какое-то колдовство, вы, соблазнитель! А до чего дошли вы?

Она все еще пыталась насмешничать.

  • Соблазнитель чувствует себя так же плохо, как и его жертва. Он тоже не спал. Он хочет, он безумно хочет ее. Могу я тебя хотя бы поцеловать?

Наступила тишина. Я догадывался, что они слились в бешенном, безумном поцелуе, пытаясь утолить свои желания таким образом. Наконец молчание нарушил долгий, глухой стон Одиль. Я представил себе, как ее тело тесно прижалось к телу Лаборда, какие дикие желания охватывают эту некогда холодную женщину, эту некогда целомудренную и скромную девушку из профессорской семьи. Некогда мою жену.

продолжение следует.

Арман Делафер,
перевод с французского Светланы БЕСТУЖЕВОЙ

Источник: www.passion.ru

CATEGORIES