Символ красоты

БЮРО ПЕРЕВОДОВ

Австралия — самый богатый континент по разнообразию акаций.

Хоть раз каждый из нас слышал о таком событии, как война Алой и Белой розы в Англии.

На гербе Финляндии изображены стразу 9 роз, соответствующих числу его административных единиц.

Еще в ХIV веке в гербе княжества Молдова появилась серебряная роза с пятью лепестками — символ власти и независимости. На восстановленном в 1990 году гербе серебряная роза сделалась золотой.

Эритрина (Петушиный Гребень) или коралловое дерево

Официально цветок принят 2 декабря 1942 г.

Орхидея Цезальпиния Красивейшая или попугаев куст, растущая на острове.

Её называют «Красной гордостью Барбадоса».

К исконно белорусским цветочным эмблемам относятся василек, лен, клевер и даже папоротник.

Советский герб Белоруссии, восстановленный президентом Лукашенко в 1995 году с небольшими изменениями, украшают голубые цветочки льна и розовый клевер.

Многие значимые битвы Первой мировой войны проходили во Фландрии, северном регионе Бельгии.

Во Фландрии, в полях весенних,
Кровавых маков наважденье,
И чёрные крестов ряды
Заметны только с высоты,
И жаворонка слышно пенье.
(перевод Л. Городскова)

Описанные в этом стихотворении кроваво-красные маки, покрывшие пропитавшиеся кровью фламандские поля моментально стали символом Первой мировой войны и Бельгии.

Орхидея Катлея, которая произрастает там на почти голых отвесных скалах.

Орхидея цветет круглый год, поэтому была выбрана многими странами как символ стремления жителей страны к развитию.

Несмотря на то, что сегодня тюльпан является символом Нидерландов, его родиной является Турция. где впервые оценили его красоту.

Даже название этого цветка «тюльпан» происходит от турецкого слова, которое в переводе означает «тюрбан», «чалма».

Самое экзотическое растение украшает герб Гайаны.

Это гигантская водяная кувшинка «ВИКТОРИЯ РЕГИЯ», названная открывшими ее англичанами в честь королевы Виктории.

Еще сто лет назад василек обязательно сопровождал пышные пиршества немцев. Этот цветок был любимым цветком императора Вильгельма I и его матери, королевы Луизы.

На большом гербе Швеции в нижней части щита можно увидеть золотую цепь, украшенную синими васильками. Эти простенькие цветы — одни из немногих, что украшают суровую природу Скандинавии и издавна любимы шведами. Поэтому их стилизованным изображением украсили цепь ордена Святого Серафима — высшей награды Швеции, учрежденной в 1748 году.

Древние египтяне, заметив, что цветок этот всплывал на воду и распускался при заходе солнца, а закрывался и погружался в нее при восходе, предположили, что явление это имеет какую-то таинственную связь с движением небесных светил. Эта таинственная связь между цветами лотоса и светилами побудила египтян посвятить его богу солнца Озирису. Вследствие этого Озирис изображался с цветком лотоса на голове.

Трилистник (род клевера)

С исторической точки зрения трилистник связывают с ирландским миссионером Святым Патриком, который, как гласит легенда, с помощью трилистника объяснял ирландцам христианский догмат о Троице, единстве «отца, сына и святого духа»: «Так же как три листа могут расти от одного стебля, так и Бог может быть един в трех лицах».

Сегодня во время празднования Дня святого Патрика трилистник прикрепляют к одежде как символ свободолюбия и мятежности духа.

Является талисманом, уберегающим от злых сил и неприятностей, а также символом страсти.

По одному преданию, давным-давно жила в Китае бедная женщина вдвоём со своим сыном. Они были настолько бедны, что даже с трудом добытая горстка риса была для них сокровищем. Раздобыв ее, мать хотела сварить сыну обед, но раздался стук в дверь, это был путник, который попросил у нее поесть. Женщина отдала ему последний рис и заплакала. Путник же оказался водяным богом, который вошел в пруд, а наутро на берегу вырос восхитительный цветок как символ благодарности.
Нарцисс зацветает в канун китайского Нового года, поэтому в Китае он является символом радости, удачи и счастливого брака.

Гибискус произрастал в Корее с древнейших времён, поэтому одним из самоназваний Кореи было Кынхвахян – «Родина гибискуса». Значение гибискуса как символа Кореи утвердилось с принятием в 1948 г. государственного гимна страны, в припеве которого есть фраза «страна великолепных рек и гор, на три тысячи ли покрытая цветами гибискуса».

Цветок Марипоса (mariposa, или бабочка)

В качестве национального цветка Кубы принят в 1936 году. Дамы, сочувствовавшие борьбе за независимость, украшали марипоса свои костюмы и головные уборы и до того. Белизна цветка трактуется как символ чистоты идеалов независимости, а также символ мира. Белый цвет также присутствует на национальном флаге Республики Куба.

Мексика — родина георгинов, здесь они растут в диком виде. Название «георгин» укрепилось у нас в стране, а по международной номенклатуре — это далия.

Волшебный цветок инков

В 1967 году ландыш стал национальным цветком Финляндии.

Является королевским символом Франции, означает чистоту и свет.

У народов гор цветок эдельвейса является символом счастья и любви, и даже существует очень красивая и печальная легенда о его возникновении. Пылкие сердца двух влюбленных не могли жить друг без друга. Но судьба распорядилась иначе — им предстояло расстаться навсегда. Мысль о предстоящей разлуке вселяла обоим ужас. Единственный выход, как им казалось, остаться вместе навсегда — это умереть. Юноша и девушка решили вместе погибнуть, сбросившись со скалы, чем жить друг без друга. После их смерти скалы укрылись в знак торжественной и печальной победы любви над судьбой белоснежными цветами эдельвейса.

Колючий чертополох очень почитаем шотландцами. Об этом растении рассказывается в старинной шотландской легенде. Однажды армия датчан тайно подошла к замку, где жили шотландские короли. Датские воины разулись, чтобы никто из часовых их не услышал. Но в темноте кто-то наступил на цветок чертополоха и закричал от боли. В замке тут же поднялась тревога, и шотландцы разгромили врага. С тех пор чертополох стал символом Шотландии.

Изображение ее священно, а право носить материю с ее рисунком наделены лишь члены японского императорского дома.
Причина такого высокого почитания японцами этого цветка разъясняет его название: «кику» (солнце).

Источник:
БЮРО ПЕРЕВОДОВ
Цветы — национальные символы стран
http://www.perevod71.ru/cvety-nacionalnye-simvoly-stran

Символ красоты

Изнанка поэзии

Символы красоты у русских писателей

Источник текста: КО, с. 128-135. Примечания: с. 597-598. Автограф

Поэты говорят обыкновенно об одном из трех: или о страдании, или о смерти, или о красоте. Крупица страдания должна быть и в смехе, и даже в сарказме, — иначе поэт их никогда себе не усвоит. Но с особой охотой поэт симулирует страдание . Симулирует, конечно, как поэт, т. е.

творчески , прекрасно, со страстью, с самозабвением, но все же только симулирует. Из похорон элегии не выкроишь. Надо еще вообразить и пожалеть себя в гробу.

Поэзия с ее розовыми слезами и нежной жалостью поэта к самому себе, пускай не реальному, не личному себе, а лишь такому, который с призрачной страстностью готов жить решительно за всех, — поэзия, говорю я, есть в сущности самое яркое отрицание подлинного страдания и жгучего сострадания. Мука не может жить за других, да еще призрачно, потому что сама она вся — тупость, вся — непосредственность минуты: она стонет, скрежещет, она проклинает и иногда покоряется, но всегда только с неделимою и с несообщаемой подлинностью.

Состраданию тоже не до слов. Сострадание не грезит Прометеем на скале: оно должно молча разматывать бинты, пока долото хирурга долбит бледному ребенку его испорченные кости.

И нигде трагическая роль поэзии не обнаруживается с такой яркостью, как именно в изображениях муки. Ведь поэт влюблен в жизнь, ведь он хотел бы разлиться в мире, ведь он воображает, что он и точно стал этим миром, и все это — только иллюзия. Не поэт стал жизнью , — наоборот, жизнь принизилась, сузилась до него , так часто смешная и даже нелепая , если сравнишь ее с настоящею. И вот там, где поэт чувствует, как ему кажется, только чужую муку, на деле красуется и расцветает лишь один безысходный эгоизм, пусть ни для кого не обидный и даже всех утешающий эгоизм, но столь же чуждый истинному , действенному состраданию, как и его тупой и сытый собрат.

Идея смерти тоже всегда привлекала к себе поэтов. И на это есть, по-моему, серьезная психологическая причина, даже две причины.

Дело в том, что страх человека перед смертью глубоко эгоистичен, и уж этим одним он интимно близок поэзии . С другой стороны, идея смерти привлекательна для поэта простором, который она дает фантазии. Реми де Гурмон 1 давно уже заметил, что наш интеллект никак не может привыкнуть к обобщению идеи смерти с тою, которая, казалось бы, особенно ей близка, т. е. с идеей небытия (du neant). Здесь поэзия является именно одною из сил, которые властно поддерживают эту разобщенность. Дело в том, что поэт влюблен в жизнь, и таким образом смерть для него лишь одна из форм этой многообразной жизни . Le neant получает символ, входящий в общение с другими, и тем самым ничто из ничто обращается уже в нечто : у него оказывается власть, красота и свой таинственный смысл.

Но всего любопытнее проявление в поэзии идеи красоты .

Поэзия возникает из мечтательного общения человека с жизнью. Отсюда понятно, что идея красоты не может оставаться в ней одной чистою идеей. Красота обращается в чувство и в желание поэта и живет в поэзии как нечто гораздо более конкретное, сложное и, главное, более узкое, чем в словаре, чем в мысли.

Стендаль где-то назвал красоту обещанием счастья (la promesse de bonheur) 2 . В этом признании и можно найти один из ключей к понима-

нию поэтической концепции красоты вообще. Красота для поэта есть или красота женщины , или красота как женщина .

Во всяком случае, именно этой красоты мы невольно ищем в поэзии, и как раз в этом смысле красота составляет противовес к идеям муки, самоограничения, жертвы, которые, как мы уже видели, тоже питают поэзию. Жизнь, составляя предел для поэтической грезы и делая ее не только содержательной, но серьезной и глубокой, а главное — живою к заразительной, — эта жизнь как бы заботится о равновесии в душе человека, когда душа воспринимает поэзию. Отрицательная, болезненная сила

муки уравновешивается в поэзии силою красоты, в которой заключена возможность счастья . При этом идеи муки и красоты иногда сближаются, и сочетания их вызывают при этом своеобразные символы, но мы не перестаем и тогда чувствовать их исконное противоречие друг другу. В поэзии, как и в жизни, красота и мука не нейтрализуются, — они дают только более или менее интересные сплетения.

Мой непосредственный интерес — символы красоты у тех русских писателей, чьи нам особенно милы и важны слова .

Всякий раз, как я принимаюсь читать Пушкина, мне кажется, будто этот поэт мыслил о женской красоте лишь эстетически.

Гений чистой красоты 3 положительно слепит меня своим нестерпимым блеском. Но таково бывает только первое впечатление. Через всю поэзию Пушкина проходит в сущности совсем другое, более жизненное отношение к красоте. Красота определеннее дружила с его желанием . Она юмористичнее окрашивала самые сны его 4 .

Красота для Пушкина была что-то самодовлеющее и лучезарно-равнодушное к людям. Мимолетное видение, гений чистой красоты, равнодушная природа 5 , точащая сияние свое на могилу поэта, — все эти символы не лишены скорбного сознания, что красота живет своей особой и притом непонятною и чуждою нам жизнью и что чем более нужна она мне, тем менее я ей нужен. Прибавьте к этому — темперамент поэта: это ненасытное, некрасивое, даже пугающее красоту негритянство, которое сам поэт отлично сознавал и которым он болел (см. его лирику).

Отношение Пушкина к красоте характерно проявилось как в его образных, так и в чисто субъективных его символах.

От Черномора-поэта, влюбленного в красоту-Людмилу и совершенно не нужного ей, его веселой и равнодушной пленнице, и вплоть до самопризнаний в стихах, обращенных к Наталье Николаевне Гончаровой, мы почти всегда видим в поэзии Пушкина или посрамление поэта, или лишь призрачную победу его над красотой.

Онегин был нужен Татьяне только для ее самоопределения. С первой встречи Татьяна стала уже где-то над ним, и только болезненно сознаваемое Пушкиным тщеславие его героя оставляло Онегина так долго незрячим перед исключительной красотой этой девушки. Марина — это, вероятно, самый яркий из пушкинских символов прекрасного равнодушия , а Дон Жуан так же далек от обладания последней из любимых им женщин, как и герой «Русалки», который, в конце концов, тоже погибает от чар когда-то соблазненной им девушки. И тут вовсе не возмездие, а лишь особая пушкинская концепция красоты в виде холодной и могучей русалки . Любовь Пушкина к жене была как бы довершением или, точнее, жизненным осуществлением того взгляда на красоту, который проходит через всю его поэзию. Пушкин так же мало и так же неполно владел этим сияющим равнодушием, этой самодовлеющей и холодной красотой, как и

его герои. И смерть как нельзя более вовремя освободила Пушкина от самого горького из разочарований.

Концепция красоты у Лермонтова характерно разнится от пушкинской. В этой поэзии, наоборот, красота, как одна из форм жизни, являлась прежде всего вызовом .

Символы Лермонтова вообще кажутся тревожными , и почти всегда в них таится угроза и вызов сильному или хотя бы только отважному врагу. Парус зовет бурю, Казбек грозит человеку, мцыри борется с барсом. Даже мертвый опричник на снегу вызывающе-грозен , и, когда Лермонтов сравнивает его с сосенкой, под смолистый корень подрубленною, нам страшно не потому, что убили человека, а именно потому, что Калашников срубил дерево из священного леса.

Сарказмы Грозного менее пугают нас: напротив, они даже разряжают грозовую напряженность минуты. Красота женщины была для Лермонтова тоже вызовом. Жизнь как бы говорила ему через красоту: «Возьми меня, но знай, что это нелегко и опасно». А он отвечал: «Да, я принимаю твой вызов. Но мне не надо того счастья, которое обещает мне твоя красота».

В «Тамани» вызов особенно ярок. В сущности, там нет даже ничего, кроме этого вызова. Девушка в полосатом платье, а потом в одной рубашке и только подпоясанная платочком, без имени, но с обжигающими губами, вся ускользающая, гибкая, призывная, породисто-страстная, кто она, откуда она, зачем она? Ведь это даже не соблазн, и уж ни тени, конечно, нет здесь самоутешения. А кто увидел бы в Тамани что-нибудь похожее на интригу? Вон Стендаль записывает себе в дневник, что перед свиданием необходимо выспаться.

Вон — подруга чичисбея 6 приходит к нему, сняв все украшения, которые могли бы уколоть ее неопытного любовника; а один из героев Гюисманса 7 , так тот, ожидая свою даму , никогда перед интересным часом не забывает даже о своевременном удалении возможной помехи в виде подтяжек. Этим людям действительно нечто обещано. Но Лермонтову красота лишь мимоходом бросает вызов, и этого достаточно. В лодке, так в лодке. Только смотри, кобылица, чья возьмет! Вызов таится и в красоте Бэлы, для которой надо украсть и которую надо украсть. А от счастья с Мери Печорин отказывается так же высокомерно, как равнодушен он, бросая в волны свою ундину. Из глубины монастырской кельи красота Тамары бросает вызов Демону. Риск, безумная страсть к наживе, трагедии на почве кровных уз, — все эти конфликты родятся у Лермонтова около красоты. У него она — одно из осложнений жизни, одна из помех для свободной души .

Поэзия Лермонтова отзвучала слишком рано, чтобы его мечтательное отношение к жизни можно было назвать вполне сложившимся. По-моему, он не успел даже самоопределиться. Но путь для этого самоопределения поэт выбрал поистине необычный — это был путь смелых. Стендаль дал ему позу, но эта поза не шла к поэту. Французский буржуа наполеоновской формации носил в душе идеал рыцаря-завоевателя, рыцаря-

скопидома. Сообразно с этим смотрит Стендаль и на красоту. Влюбленный в Симонетту 8 , он не забывает копировать в свой дневник, и со всеми ошибками при этом, ее итальянские записочки. Он как бы заранее учитывает свою победу для своей же будущей славы: вернувшись в Париж, он покажет дневник Фору 9 , — et cela sera, peut-etre, pour la posterite*. Стендалю красота обещает, действительно, счастье , а что обещает она Лермонтову? Разве он это знает? Может быть, только смерть. Нет, в Лермонтове жил не наследник серебряных легионов Траяна 10 , а разбойник, и притом не столько шотландский, сколько степной русский разбойник, и женщина со своей красотой была для него в этот первый творческий период, по крайней мере, и который только случайно стал и его последним, — женщина была для него, говорю я, лишь деталью борьбы .
* И вот это будет, быть может, для потомства (фр.).

Когда я читаю в песне о Стеньке Разине, как чествовал он когда-то Волгу персидской царевной, я невольно думаю именно о Лермонтове.

В Гоголе жил ипохондрик, больной аскет. Красота была для Гоголя близка к несчастью. Самая любовь не давала Гоголю особого наслаждения. На его, гоголевской, красоте и, действительно, лежит какой-то отдаленно-дразнящий, но вместе страдальческий отпечаток. Красотой для Гоголя была его Катерина, бледная и обреченная жертва колдуна, это была его избитая панночка, его измученная голодом полячка 1 1 . Это были олицетворения осиленной и сдавшейся красоты-муки. Поднимитесь ступенью выше, и недостижимую красоту даст вам уже только опий, или она будет сиять на вас с полотна.

Во всяком случае, красота никогда не только не давала, но и не обещала Гоголю счастья. Напротив, он любил ее лишь осиленной и смотрящей скорбно, а не то красота становилась даже только призрачной, такая, чтобы и локонов было не отличить от завитков дыма, красота Улиньки в мечтах курящего трубку Тентетникова 1 2 , такая воздушная, чистая и далекая красота, что она даже не дразнит.

Даже не властвуя, женщина Тургенева всегда смела или, по крайней мере, сильна: такова Лиза, такова Елена 1 7 . Марианна тоже переживает Нежданова и находит-таки свою дорогу. Умер Нежданов, пошел на каторгу Маркелов, и тогда Марианна, наконец, успокоилась на Соломине, — три жертвы — это уже не так мало для очаровательной девушки с попугаем и идеалами 1 8 .

Власть видел в красоте и Достоевский, но это была для него уже не та пьянящая власть наслаждения, для которой Тургенев забывал все на свете, а лирически приподнятая, раскаянно-усиленная исповедь греха . Красота Достоевского то каялась и колотилась в истерике, то соблазняла подростков и садилась на колени к послушникам. То цинически-вызывающая, то злобно-расчетливая, то неистово-сентиментальная, красота почти всегда носила у Достоевского глубокую рану в сердце; и почти всегда или падение или пережитое ею страшное оскорбление придавали ей зловещий и трагический характер. Таковы Настасья Филипповна, Катерина Ивановна, Грушенька и Лиза, героиня «Бесов».

Красота всех этих девушек и женщин, но странно — никогда не замужних , если красота их точно должна быть обаятельной, — не имеет в себе, в сущности, ничего соблазнительного. Правда, карамазовщина наложила на Грушеньку своеобразный отпечаток, но внешний момент ее характеристики мало удался Достоевскому, да и хотел ли он дать нам почувствовать обаяние Грушеньки? Во всяком случае наружность Грушеньки напоминает скорее паспорт ярославской крестьянки. Лизавета Смердящая вышла куда рельефнее Грушеньки. Зато Настасья Филипповна, Аглая и другие как-то уж слишком великолепны. И при этом они не только сеют вокруг себя горе, но даже сами лишены отрадного сознания своей власти. Это прежде всего мученицы, иногда веселые, дерзкие, даже расчетливые, но непременно мученицы. В женщине, правда, Достоевский красоту все же допускал и даже, пожалуй, по-своему любил . Но красивые маски мужчин,

как Ставрогин и Свидригайлов, были ему отвратительны и страшны, хотя страшны и совсем по-другому. Если у женщины красота таила чаще всего несчастье, рану в сердце, глубокое и мстительное оскорбление, то в мужчине красота заставляла предполагать холодную порочность. Юлиан Мастакович 1 9 на елке — вот что такое красивый мужчина в творчестве Достоевского. Катерина Ивановна истерической силой своей красоты погубит Митеньку, но Свидригайлов видит во сне ребенка, которого он оскорбил и довел до самоубийства. Красота женщины у Достоевского — это сила, это — угроза, это, если хотите, даже ужас, в ней таятся и муки и горе. Но красота мужчины масочна, и за нею всегда ищи или зверства, или низкой похоти, она фальшива, она ненужна , и потому она развратна.

Толстого в молодости редко занимал вопрос о красоте. Только в одной из ранних повестей попробовал он заняться анализом ее обаяния, и там красивая женщина оказалась сильнее «юнкиря» 20 .

На этом опыте Толстой тогда и остановился. Только позже, уже начиная с «Войны и мира», для Толстого красота определилась в качестве хитрого врага .

Удалось — рожай и корми, корми и рожай.

Музыки даже не слушай, один бог знает, что еще может из музыки выйти!

Следующий акт в борьбе Толстого с красотой разыгран в «Крейцеровой сонате». Его заполняет красивая женщина, убитая за прелюбодеяние, может быть, даже за одно кокетство; главным же образом и не за прелюбодеяние, и не за кокетство, а за то, что Толстой с молодости не может видеть женского стана, обтянутого джерси. Это его каприз, это — идиосинкразия великого человека. Наконец, последним фазисом победоносной борьбы Толстого с женской красотой являются две «женщины» из романа «Воскресение», одна в публичном доме и потом на каторге, другая среди блестящего общества, в ложе, где она глазами напрасно пытается склонить облюбованного ею человека к привычному для нее самой акту.

Впервые — КО 2, с. 10-21. В ЦГАЛИ хранятся два списка: ф. 6, оп. 1, ед. хр. 140 (существенных разночтений нет); ф. 6, оп. 1, ед. хр. 141 (есть разночтения). Печатается по тексту книги.

Источник:
Символ красоты
Изнанка поэзии Символы красоты у русских писателей Источник текста: КО, с. 128-135. Примечания: с. 597-598. Автограф Поэты говорят обыкновенно об одном из трех: или о
http://annensky.lib.ru/otr/otr2-2.htm

Символ красоты

Символы красоты у русских писателей

Поэты говорят обыкновенно об одном из трех: или о страдании, или о смерти, или о красоте. Крупица страданий должна быть и в смехе, и даже в сарказме, — иначе поэт их никогда себе не усвоит. Но с особой охотой поэт симулирует страдание. Симулирует, конечно, как поэт, т. е. творчески, прекрасно, со страстью, с самозабвением, но все же только симулирует. Из похорон элегии не выкроишь. Надо еще вообразить и пожалеть себя в гробу.

Поэзия с ее розовыми слезами и нежной жалостью поэта к самому себе, пускай не реальному, не личному себе, а лишь такому, который с призрачной страстностью готов жить решительно за всех, поэзия, говорю я, есть в сущности самое яркое отрицание подлинного страдания и жгучего сострадания. Мука не может жить за других, да еще призрачно, потому что сама она вся — тупость, вся — непосредственность минуты: она стонет, скрежещет, она проклинает и иногда покоряется, но всегда только с неделимою и с несообщаемой подлинностью.

Состраданию тоже не до слов. Сострадание не грезит Прометеем на скале: оно должно молча разматывать бинты, пока долото хирурга долбит бледному ребенку его испорченные кости.

И нигде трагическая роль поэзии не обнаруживается с такой яркостью, как именно в изображениях муки. Ведь поэт влюблен в жизнь, ведь он хотел бы разлиться в мире, ведь он воображает, что он и точно стал этим миром, и все это — только иллюзия. Не поэт стал жизнью, — наоборот, жизнь принизилась, сузилась до него, так часто смешная и даже нелепая, если сравнишь ее с настоящею. И вот там, где поэт чувствует, как ему кажется, только чужую муку, на деле красуется и расцветает лишь один безысходный эгоизм, пусть ни для кого не обидный и даже всех утешающий эгоизм, но столь же чуждый истинному, действенному состраданию, как и его тупой и сытый собрат.

Идея смерти тоже всегда привлекала к себе поэтов. И на это есть, по-моему, серьезная психологическая причина, даже две причины. Дело в том, что страх человека перед смертью глубоко эгоистичен, и уж этим одним он интимно-близок поэзии. С другой стороны, идея смерти привлекательна для поэта простором, который она дает фантазии. Реми де Гурмон давно уже заметил, что наш интеллект никак не может привыкнуть к обобщению идеи смерти с тою, которая, казалось бы, особенно ей близка, т. е. с идеей небытия (du neant). Здесь поэзия является именно одною из сил, которые властно поддерживают эту разобщенность. Дело в том, что поэт влюблен в жизнь, и таким образом смерть для него лишь одна из форм этой многообразной жизни, le neant получает символ, входящий в общение с другими, и тем самым ничто из ничто обращается уже в нечто: у него оказывается власть, красота и свой таинственный смысл.

Но всего любопытнее проявление в поэзии идеи красоты.

Поэзия возникает из мечтательного общения человека с жизнью. Отсюда понятно, что идея красоты не может оставаться в ней одной чистою идеей. Красота обращается в чувство и в желание поэта и живет в поэзии как нечто гораздо более конкретное, сложное, и, главное, более узкое, чем в словаре, чем в мысли.

Стендаль где-то назвал красоту обещанием счастья (la promesse de bonheur). В этом признании и можно найти один из ключей к пониманию поэтической концепции красоты вообще. Красота для поэта есть или красота женщины, или красота как женщина.

Во всяком случае, именно этой красоты мы невольно ищем в поэзии, и как раз в этом смысле красота составляет противовес к идеям муки, самоограничения, жертвы, которые, как мы уже видели, тоже питают поэзию. Жизнь, составляя предел для поэтической грезы и делая ее не только содержательной, но серьезной и глубокой, а главное — живою и заразительной, — эта жизнь как бы заботится о равновесии в душе человека, когда душа воспринимает поэзию. Отрицательная, болезненная сила муки уравновешивается в поэзии силою красоты, в которой заключена возможность счастья. При этом идеи муки и красоты иногда сближаются, и сочетания их вызывают при этом своеобразные символы, но мы не перестаем и тогда чувствовать их исконное противоречие друг другу. В поэзии, как и в жизни, красота и мука не нейтрализуются, — они дают только более или менее интересные сплетения.

Мой непосредственный интерес — символы красоты у тех русских писателей, чьи нам особенно милы и важны слова.

Всякий раз, как я принимаюсь читать Пушкина, мне кажется, будто этот поэт мыслил о женской красоте лишь эстетически.

Гений чистой красоты положительно слепит меня своим нестерпимым блеском. Но таково бывает только первое впечатление. Через всю поэзию Пушкина проходит в сущности совсем другое, более жизненное отношение к красоте. Красота определеннее дружила с его желанием. Она юмористичнее окрашивала самые сны его.

Красота для Пушкина была что-то самодовлеющее и лучезарно-равнодушное к людям. Мимолетное видение, гений чистой красоты, равнодушная природа точащая сияние свое на могилу поэта, — все эти символы не лишены скорбного сознания, что красота живет своей особой и притом непонятною и чуждою нам жизнью и что чем более нужна она мне, тем менее я ей нужен. Прибавьте к этому — темперамент поэта: это ненасытное, некрасивое, даже пугающее красоту негритянство, которое сам поэт отлично сознавал и которым он болел (см. его лирику).

Отношение Пушкина к красоте характерно проявилось как в его образных, так и в чисто субъективных его символах.

Концепция красоты у Лермонтова характерно разнится от пушкинской. В этой поэзии, наоборот, красота, как одна из форм жизни, являлось прежде всего вызовом.

Символы Лермонтова вообще кажутся тревожными, и почти всегда в них таится угроза и вызов сильному или хотя бы только отважному врагу. Парус зовет бурю, Казбек грозит человеку, Мцыри борется с барсом. Даже мертвый опричник на снегу вызывающе-грозен, и, когда Лермонтов сравнивает его с сосенкой, под смолистый корень подрубленною, нам страшно не потому, что убили человека, а именно потому, что Калашников срубил дерево из священного леса. Сарказмы Грозного менее пугают нас: напротив. они даже разряжают грозовую напряженность минуты. Красота женщины была для Лермонтова тоже вызовом. Жизнь как бы говорила ему через красоту: «Возьми меня, но знай, что это нелегко и опасно». А он отвечал: «Да, я принимаю твой вызов. Но мне не надо того счастья, которое обещает мне твоя красота».

В «Тамани» вызов особенно ярок. В сущности, там нет даже ничего, кроме этого вызова. Девушка в полосатом платье, а потом в одной рубашке и только подпоясанная платочком, без имени, но с обжигающими губами, вся ускользающая, гибкая, призывная, породисто-страстная, кто она, откуда она, зачем она? Ведь это даже не соблазн, и уж ни тени, конечно, нет здесь самоутешения. А кто увидел бы в Тамани что-нибудь похожее на интригу? Вон Стендаль записывает себе в дневник, что перед свиданием необходимо выспаться.

Вон — подруга чичисбея приходит к нему, сняв все украшения, которые могли бы уколоть ее неопытного любовника; а один из героев Гюисманса , так тот, ожидая свою даму, никогда перед интересным часом не забывает даже о своевременном удалении возможной помехи в виде подтяжек. Этим людям действительно нечто обещано. Но Лермонтову красота лишь мимоходом бросает вызов, и этого достаточно. В лодке, так в лодке. Только смотри, кобылица, чья возьмет! Вызов таится и в красоте Бэлы, для которой надо украсть и которую надо украсть. А от счастья с Мери Печорин отказывается так же высокомерно, как равнодушен он, бросая в волны свою ундину. Из глубины монастырской кельи красота Тамары бросает вызов Демону. Риск, безумная страсть к наживе, трагедии на почве кровных уз, — все эти конфликты родятся у Лермонтова около красоты. У него она — одно из осложнений жизни, одна из помех для свободной души.

Когда, я читаю в песне о Стеньке Разине, как чествовал он когда-то Волгу персидской царевной, я невольно думаю именно о Лермонтове.

В Гоголе жил ипохондрик, больной аскет. Красота была для Гоголя близка к несчастью. Самая любовь не давала Гоголю особого наслаждения. На его, гоголевской, красоте и, действительно, лежит какой-то отдаленно-дразнящий, но вместе страдальческий отпечаток. Красотой для Гоголя была его Катерина, бледная и обреченная жертва колдуна, это была его избитая панночка, его измученная голодом полячка. Это были олицетворения осиленной и сдавшейся красоты-муки. Поднимитесь ступенью выше, и недостижимую красоту даст вам уже только опий, или она будет сиять на вас с полотна.

Во всяком случае, красота никогда не только не давала, но и не обещала Гоголю счастья. Напротив, он любил ее лишь осиленной и смотрящей скорбно, а не то красота становилась даже только призрачной, такая, чтобы и локонов было не отличить от завитков дыма, красота Улиньки в мечтах курящего трубку Тентетникова, такая воздушная, чистая и далекая красота, что она даже не дразнит.

Но едва-ли был еще другой русский писатель, который бы с такой полнотой, с таким самозабвением умел уходить под обаяние женской красоты, как Тургенев. Несмотря, однако, на длинную вереницу красивых женщин, которые проходят перед нами в его рассказах романах, психологический мотив отношения Тургенева к женской красоте крайне однообразен. Если разбойничья песня напомнит вам, как глядел Лермонтов на случайно осиленную им красоту, как он, в сущности, ее презирал, то символ любви Тургенева вы найдете разве в былинах. Среди этих скучных степных сказок, где раздвоенные стихи чередуются бесконечно и томительно, точно покачивания верблюда или люлька казацкого седла, — есть одна, в которой изображается удалая поляница.

Даже не властвуя, женщина Тургенева всегда смела или, по крайней мере, сильна: такова Лиза, такова Елена. Марианна тоже переживает Нежданова и находит-таки свою дорогу. Умер Нежданов, пошел на каторгу Маркелов, и тогда Марианна, наконец, успокоилась на Соломине, — три жертвы — это уже не так мало для очаровательней девушки с попугаем и идеалами.

Власть видел в красоте и Достоевский, но это была для него уже не та пьянящая власть наслаждения, для которой Тургенев забывал все на свете, а лирически приподнятая, раскаянно-усиленная исповедь греха. Красота Достоевского то каялась и колотилась в истерике, то соблазняла подростков и садилась на колени к послушникам. То цинически-вызывающая, то злобно-расчетливая, то неистово-сентиментальная, красота почти всегда носила у Достоевского глубокую рану в сердце; и почти всегда или падение или пережитое ею страшное оскорбление придавали ей зловещий и трагический характер. Таковы Настасья Филипповна, Катерина Ивановна, Грушенька и Лиза, героиня «Бесов».

Толстого в молодости редко занимал вопрос о красоте. Только в одной из ранних повестей попробовал он заняться анализом ее обаяния, и там красивая женщина оказалась сильнее «юнкиря».

Удалось — рожай и корми, корми и рожай.

Музыки даже не слушай, один бог знает, что еще может из музыки выйти!

Следующий акт в борьбе Толстого с красотой разыгран в «Крейцеровой сонате». Его заполняет красивая женщина, убитая за прелюбодеяние, может быть, даже за одно кокетство; главным же образом и не за прелюбодеяние, и не за кокетство, а за то, что Толстой с молодости не может видеть женского стана, обтянутого джерси. Это его каприз, это — идиосинкразия великого человека. Наконец, последним фазисом победоносной борьбы Толстого с женской красотой являются две «женщины» из романа «Воскресение», одна в публичном доме и потом на каторге, другая среди блестящего общества, в ложе, где она глазами напрасно пытается склонить облюбованного ею человека к привычному для нее самой акту.

Источник:
Символ красоты
Символы красоты у русских писателей Поэты говорят обыкновенно об одном из трех: или о страдании, или о смерти, или о красоте. Крупица страданий должна быть и в смехе, и даже в сарказме, —
http://vivovoco.astronet.ru/VV/PAPERS/LITRA/INAN.HTM

Символы красоты

Во все времена красота привлекала человека: красота природы, людей, произведений искусства… Красивое завораживает, и от созерцания прекрасного душа наполняется любовью, радостью, чем-то таким необъяснимым, что невозможно выразить словами…

Красота женщины необъяснима, как красота цветка. Один считает этот цветок самым удачным творением Бога, а для другого именно этот цветок не вызывает никаких эмоций, ему нравится совсем другой… И очень хорошо, что у каждого человека свое понятие красоты. Благодаря этому каждый мужчина обязательно найдет ту, свою богиню, которая и будет для него самым совершенным созданием природы.

Ну а девушкам всех возрастов не стоит уповать на эту особенность и все-таки следить за собой, сохраняя и подчеркивая свою природную красоту, или исправляя мелкие недочеты, которые допустил Создатель при творении вашего неповторимого тела.

За все время существования женщин на Земле, они всегда хотели выглядеть лучше, и для этого пускались во все тяжкие. Наверное, все помнят шокирующие фотографии красавиц африканского племени, которым с детства вставляли диски или блюдца в область нижней губы, и по мере роста девочки размеры блюдца увеличивали и увеличивали… Самой красивой девушкой считалась та, у которой было самое большое блюдце…

Японским девочкам надевали на ноги деревянные колодки, чтобы ножка оставалась маленькой. Это был один из символов красоты для японских женщин. У других народов девочкам надевали на шею металлические кольца, прибавляя их, и постепенно шея вытягивалась и становилась очень длинной. В России символом красоты считалась длинная коса…

Но вернемся в наш современный мир. Символами красоты сейчас становятся звезды эстрады, популярные телеведущие, победительницы конкурсов красоты. Одной из признанных красавиц в России считается Вера Брежнева. Она действительно очень красивая женщина, которая по праву носит этот титул.

У Веры Брежневой есть своя формула красоты:
Каждое утро, проснувшись, потянитесь, улыбнитесь, почувствуйте себя «кошкой» — мягкой, гибкой, ласковой…

Все секреты красоты лучше посмотреть на видео, она сама лучше расскажет, что делать, чтобы поддерживать свою красоту на должном уровне.

А какой у Вас символ женской красоты? Буду рада услышать ваше мнение!

Источник:
Символы красоты
У любой красивой женщины есть своя формула красоты. Есть свои секреты и у веры Брежневой, и она их не скрывает. Узнайте их прямо сейчас…
http://vsemposecretu.ru/simvoly-krasoty/

CATEGORIES