Каждый из твоих несостоявшихся мужчин вел тебя к Твоему Единственному

Сначала ты думаешь: “Сволочь, как же ты мог?! Зачем ты вообще появился в моей жизни? Кто тебя звал? Кто просил разрушить все, к чему я привыкла, в том числе и меня саму?”

Ты ненавидишь его всем сердцем и проклинаешь всеми доступными рассудку словами. Ты выбрасываешь его вещи и моешь после его ухода полы. “Не возвращайся! Никогда не вздумай возвращаться!” – думаешь ты и каждую минуту смотришь на телефон. Ты ненавидишь его за то, что любишь, а еще больше – за то, что он не любит тебя.

Ты ненавидишь себя, потому что всегда это знала, но не хотела в это верить. Ты знала, что через боль и через “не могу” отношения надо строить.

И ты строила… С одним, с другим, с третьим… И каждый раз он говорил: “Я не могу дать тебе то, что ты хочешь”…. Или не говорил, а тихо сваливал… К другой женщине или в другую жизнь.

И только сейчас наконец в твоем сердце нет ненависти. Ты больше не злишься. Ты благодарна. Ты искренне и глубоко благодарна каждому из них за то, что он не занял место, которое изначально принадлежало не ему. В то время, когда ты была слепа к миру и глуха к себе, каждый из твоих несостоявшихся мужчин вел тебя к Твоему Единственному. Они показывали своей нелюбовью, что ты сама не любишь себя. Придирками и претензиями они учили тебя принимать себя безусловно. Тем, что они сомневались в тебе, они заставляли тебя верить в себя. Не давая поддержки и опоры, они учили тебя быть самостоятельной. Убивая твою самооценку, они учили тебя искать центр в себе. Обесценивая твои дела и достижения, они учили тебя ни при каких обстоятельствах не терять важное для себя. Не планируя с тобой совместного будущего, они вынуждали тебя заниматься своим собственным будущим.

И сегодня ты благодарна им. От всей души. За то, что их нет рядом. Что они были мудрее и чувствительнее тебя и не взяли то, что им не было предназначено. Сами ли или помогли обстоятельства, но не случилось. И, о, Боже, хорошо, что не случилось. Игрушки после игры следует возвращать на свои места, особенно, если они чужие.

…. А где-то ближе к концу стеллажей с игрушками ждет настоящее, живое и трепетное. Надо только иметь силы и смелость дойти.

Источник: creu.ru

Так не доставайся же ты никому

. Света позвонила в милицию сама, среди ночи: «Приезжайте, я убила человека». Продиктовала адрес. Голос звонившей был настолько спокоен, что дежуривший на телефоне капитан почему-то ни на секунду не усомнился: она действительно дождется приезда опергруппы — не сбежит, не исчезнет. Когда бригада прибыла на место, названное Светой по телефону, на лестнице сидело юное длинноногое создание (почему-то именно эта деталь — длинные, идеальной формы скрещенные ноги — запомнилась и следователю, и медикам, и эксперту).

Дом был служебным — огромные коммунальные квартиры в нем занимали медики, работающие в одной из крупных клиник города. В квартире, названной Светой, дверь была полуоткрыта. Соседей дома не оказалось — лето, все разъехались кто куда. Только из комнаты, куда девушка отказалась заходить, лишь бессильно махнув рукой: «Там. «, пробивалась полоска света.

На полу в неловкой позе лежал мужчина лет сорока. Белоснежная сорочка на его спине вздыбилась от крови.

Врач быстро прослушал пульс, кивнул бригаде: «Жив», и пострадавшего, уложив на носилки, увезли.

На допросах Света отказывалась говорить. Твердила только: «Судите меня за убийство». Илья долго не приходил в сознание, хотя врачи уже и сказали, что опасности для его жизни нет. Уяснить картину случившегося законники смогли не сразу. Впрочем, уяснили они ее в конце концов в самых общих чертах: покушение на убийство на почве ревности.

Но что-то мешало следователю поставить последнюю точку в этом, таком несложном с юридической точки зрения деле. Что-то не давало ей покоя, требовало проникнуть в суть, разобраться, понять. И тогда она позвонила своему знакомому психиатру, Юрию Николаевичу, попросив навестить Свету в тюремном изоляторе (девушка находилась в глубоком шоке).

Нет, следователь не заподозрила Свету в шизофрении или ином психическом недуге — впрочем, экспертизу на вменяемость Светлане пройти еще предстояло. Просто Юрий Николаевич был не из тех врачей, кто предпочитает исцелять своих пациентов уколами и пилюлями. «Работать» для этого человека означает вести многочасовые беседы с подопечными, потихоньку, «по грамму» вызывая их на откровенность, располагая к себе и воздействуя на их психику силой своего влияния, убеждений, а может, и гипноза, — черт его знает, следователь в этих тонкостях не разбиралась.

Она знала одно: десятки пытавшихся покончить с собой женщин, попав «врукиЮрия Николаевича, не проходили в клинике общепринятого лечения. И выписывались без удручающего диагноза, способного поставить клеймо на всей оставшейся жизни. Более того, они уходили из больницы какими-то просветленными, по-новому смотрящими на жизнь и никогда больше — в нарушение статистики, свидетельствующей о том, что суицид обязательно повторится, — не возвращались к желанию смерти.

На первый приход врача Светлана не среагировала никак. Понуро сидела на больничной койке, глядя в одну точку остекленевшими глазами, и отвечала односложно:

«Да», «Нет». Она не спрашивала, жив ли Илья, не спрашивала, что будет с нею, не спрашивала о своих родителях, обрывавших телефон следователя и умолявших о свидании с нею. Было похоже на то, что жизнь для нее кончилась где то за чертой, разделившей прежнее, неведомое посторонним время и ту ночь, когда она набрала телефонный номер милиции.

Однажды, зайдя к Свете в изолятор, Юрий Николаевич невзначай поинтересовался: «Скажи, а ты Достоевского любишь?», и впервые увидел проблеск интереса в ее глазах. Они проговорили долго — и только о Достоевском. В следующий раз врач попросил девушку рассказать ему о ее детстве и уже не наткнулся на стену ледяного молчания. В третий раз Светлана сама заговорила о том, что же произошло с нею и с Ильёй.

. Светлана училась в медицинском институте. Стипендии на то, чтобы жить так, как ей хотелось, категорически не хватало и она подрабатывала сиделкой. Родственники больных в первую встречу всегда реагировали на нее с опаской: уж слишком не похожа была Света внешне на ту, кто может выносить «утки», переворачивать и мыть тяжелых лежачих пациентов, в общем, проделывать все то, ради чего, собственно, люди и готовы платить огромные деньги. Миндалевидные, искусно подведенные глаза, коротенький облегающий белый халатик и дразнящие, завораживающие глаз ноги. Но уже после первых суток, которые Света проводила у постели больного, отношение родственников к ней менялось кардинально: Светлана была на редкость умелой, мягкой и выносливой сиделкой. К тому же почти с законченным «верхним медицинским».

В ту зиму Света дежурила в больнице около юноши, попавшего в тяжелейшую автокатастрофу. Днем около него толклась родня, а ночами приходили они — Света или ее «сменщица» Таня. Мальчик был в коме, обслуживать его было очень тяжело. Света знала, что Татьяна всегда в ночь своего дежурства часа три-четыре спала — на надувном матраце, который днем «жил» под больничной койкой. Но сама Света позволить себе такой халтуры не могла — она запасалась термосом с кофе, бутербродами и бдела.

Илья работал в этом отделении хирургом. Он не был лечащим врачом Светиного подопечного, и «по роду службы» они никак не сталкивались. Но почему-то все чаще и чаще он замедлял шаг, проходя по коридору мимо их палаты, однажды ночью попросту зашел к ней и спросил, не нужна ли какая помощь.

Света была не маленькой девочкой и прекрасно понимала, к чему клонит Илья. Что неспроста они оказывались вместе в курилке, неспроста на нее стали с ехидной улыбочкой посматривать больничные медсестры, и, наконец, Таня, с которой они однажды столкнулись на выходе из больницы, бросила ей: «Говорят, этот красавчик Илья Сергеевич дополнительные ночные дежурства берет из-за тебя? Что, подруга, роман?!»

Илья Сергеевич действительно был красив — черные с проседью волосы, тоскующие стальные глаза, сильный торс — в общем, весь «джентльменский набор» стареющего ловеласа, но романа у них не было. И быть, судя по всему, не могло. Света инстинктивно избегала подобного сорта мужчин, обжегшись однажды еще в семнадцать лет и твердо зная: ничего, кроме мук, такие любители и любимцы женщин подарить не в состоянии. Все в общем-то получилось случайно — Светлану позвали в гости, куда должен был прийти ее бывший знакомый со своей новой пассией, Светлане было не срукиявляться туда одной, а Илья увязался провожать ее до метро. Вот она и предложила ему сопровождать ее.

Дальше все было тоже случайно. Компания подобралась бурная, подвыпив, гости занялись какими-то «разборками», и к часу ночи неожиданно выяснилось, что Света с Ильёй — одни в чужой квартире. Хозяйка, не оставив Свете ключей, чтоб запереть дверь, уехала к другу, а остальные гости разошлись. Короче, сторонников строгих нравов прошу меня извинить.

Вот эта-то ночь и перевернула все в жизни Светланы. Перевернула настолько, что утром, проснувшись, она долго не могла понять: была эта ночь в действительности или причудилась, приснилась. Но, приподнявшись на локте, на нее смотрел Илья. Насмешливый. Вполне реальный. И она поняла: было. Не приснилось.

Вихрь, унесший Свету в бездну наслаждения, был несравним ни с чем, что прежде довелось ей испытывать. Она знала мужчин, знала их, как ей казалось, неплохо, и прежде пребывала в полной уверенности, что ничего принципиально нового, увы, познать ей уже не суждено. Теперь Светлана понимала, что не знала ничего.

С того момента, как Илья обнял ее за плечи, она абсолютно потеряла власть над происходящим — все закружилось, унеслось куда-то, оставив лишь легкий запах его одеколона, громкое тиканье часов (лишь потом она сообразила — это стучало ее сердце) и власть его чудных, опытных, мягких и властных рук. Сколько времени длилась для них эта ночь — Света не знала. Она вообще наутро сомневалась в том, как ее зовут. Она родилась заново — и когда приблизилась к зеркалу в ванной, на нее из-за стеклянной глади смотрела совсем другая женщина. Эта женщина почему-то была не просто чертовски красивой и свежей — глаза ее блестели самым настоящим счастьем.

Да простят меня читатели — я не смакую подробности. Просто без рассказа о той ночи не обойтись. Ибо все, что происходило дальше, существовало уже в сфере магнетизма их близости. Поле, возникшее между ними сразу и окончательно, предопределило ход их жизней. Только оно. И именно оно. Верю — испытавший подобное поймет.

Они начали встречаться. Со стороны, отношения Ильи со Светланой ничем не отличались от весьма заурядного романа — он звонил, она приезжала к нему, в его восьмиметровую комнатушку коммунальной квартиры. Все — как у всех. За исключением, может быть, того, что они никогда и никуда не ходили вместе — ни к друзьям, ни в театр, ни в рестораны, ни даже в придворное кино. Не потому, что возможности не было — Илья холост, Света свободна, и время на культурные вылазки нашлось бы. У них не было такой потребности — вот в чем дело. Они могли существовать только в особом мире, в который Свету ввел за руку Илья, и вне этого мира их встречи теряли смысл.

Нет, отнюдь не все часы свиданий они проводили в постели. Но с самого порога, когда она с бешено колотящимся сердцем звонила в дверь и слушала за нею знакомые уже до боли мягкие шаги, и до той минуты, когда Илья выходил провожать ее, — весь этот мир был пронизан чувственностью, страстью.

Они пили кофе, который Илья варил в маленькой армянской турке, они слушали музыку на его крохотном старом проигрывателе, он перебирал струны гитары и пел для нее какие-то нехитрые песни, они играли в карты, сидя по-турецки на тахте, занимающей почти всю его комнату, они даже иногда читали рядом — он свою книгу, она свою — и все это было наполнено безумным желанием друг друга.

Постоянным, непреходящим, которое порой буквально парализовало Свету. И все те минуты, когда они не принадлежали друг другу, были лишь прелюдией, мазохистским оттягиванием момента, когда уже ничто не могло сдержать этот шквал, и их швыряло в объятия друг друга. И каждый раз ихлюбовьбыла любовью как перед концом света или перед гибелью в шторм корабля. «Никогда не оставляй ничего на потом, — учил ее Илья. — Каждый раз должен быть последним. «

Света любила в нем все. Интонации голоса, походку, запах, привычки, недостатки. Любила так, что одна мысль о возможном расставании приводила ее в обморочное состояние. Никто не знал об их встречах — Света была убеждена: попытайся она кому-то объяснить, что именно ее связывает с этим взрослым, на двадцать лет старше ее, человеком, — никто не поймет. В лучшем случае обзовут ее мартовской кошкой, а его — старым развратником. Но это неправда — не было ни пошлости, ни примитивизма в их связи. Все, что происходило между ними, было необычайно одухотворенно, исполнение высшего смысла, понятного только им двоим.

Светлана никогда не задавалась вопросом о других женщинах Ильи. Знала, что было их немало. Знала, что некоторые медсестры в больнице ненавидят Илью за то, что когда-то он не откликнулся на их женский призыв. Видела, что тянет к нему слабый пол с неимоверной силой — видно, только у нее и не сработало сразу это древнее «чутье позвоночником», а другие за три километра ощущают исходящую от него мужскую силу, уверенность в себе, словом — полноценность. Света знала, что Илья никогда не был женат — видела паспорт, который всегда валялся у него на холодильнике. И главное — беспрекословно верила в то, что пока она, Светлана, с ним, ни о какой другой женщине не может быть и речи? «Потому что мы с тобой — это редкость, так бывает раз в столетие. » — шептал ей иногда Илья.

Света не сомневалась: так и вправду бывает раз в столетие. Не потому, что столетие прожила. Она была счастлива, и ей было все равно — есть ли на свете более счастливый землянин — еесчастьебыло несравнимо ни с чьим.

А о том, что же будет дальше, она старалась не думать. Замуж — не замуж, какая разница? Все будет так, как захочет он. Лишь бы не исчез, не канул в никуда, и пока раздается в квартире его телефонный звонок, она жива и готова горы свернуть.

Мама, с недоброй тревогой вглядываясь влицокак-то резко повзрослевшей дочери, вздыхала: «Смотри, Светка, не доведет тебя до добра твой «пенсионер»! Уж хоть бы стыд какой поимела — о замужестве, о детях думать пора, а ты, как с. дворовая, по ночам к нему бегаешь!»

А Света, вглядываясь в сидящих напротив в вагоне метро мужчин, думала: «Как странно: вот куда-то едут совершенно незнакомые мне люди. У каждого из них — своя жизнь, свой внутренний мир, свои недостатки и достоинства, и, быть может, один из них и предопределен мне судьбой, назначен в жизни для того, чтобы стать моим мужем, отцом моих детей. А у меня нет потребности знакомиться с ними, привыкать к кому то, выслушивать чужие монологи, проникаться чужими проблемами. Есть только Илья. И ничто иное не имеет ни малейшего смысла. Может быть,любовь- и есть желание остановиться в поисках счастья на одном конкретном человеке. «

Шло время. Год. Два. Илья познакомил Светлану со своей семьей — мамой и братьями. Но это означало только то, что теперь они были знакомы. И — ничего больше. Свободу Илья по-прежнему ценил больше всего на свете, а если и мечтал на досуге о том, как они со Светой расставили бы мебель в своем доме и как назвали бы сына, а как дочку, — так только давая поблажку собственному минутному настроению.

Вопреки утверждению всех сексологов и сексопатологов, охлаждение и притупление эмоций не наступало. Когда они оставались вдвоем — все было по-прежнему. И по-прежнему он был способен вызвать ее междугородным звонком в другой город, и она прилетала к нему, бросив все свои дела, чтобы провести с ним всего несколько часов; и по-прежнему, даже в дни серьезных ссор, она могла набрать его номер и сказать: «Я хочу к тебе» — и он находил ее, где бы она ни находилась.

. «Наверное, так могло продолжаться десятилетиями», — отвернувшись от Юрия Николаевича, закончила свой рассказ Светлана. Ей оставалось лишь объяснить самое страшное — последнюю ночь. И она — видно, понимая, что никогда уже больше не сможет и не станет исповедоваться так полно,- пошла до конца.

В последнюю ночь Илью вызвали на срочную операцию, и, оставив меня в своей комнате, он уехал в больницу. Я сдуру решила сделать ему сюрприз — навести в комнате идеальный порядок, все перемыть, перечистить. Нет, я не собиралась обшаривать его вещи, что-то искать — ведь мне казалось, что я все о нем знаю. Я и мысли не допускала, что могу наткнуться на нечто, что видеть мне было нельзя.

Но наткнулась. Сначала — на бигуди. Потом — на пачку женских писем, датированных двумя последними годами, и даже — письмо недельной давности.

Наверное, если бы Света нашла не бигуди, а что-то иное — быть может, женскую заколку, косметику или даже деталь туалета, — это не произвело бы на нее столь бурного эффекта. В конце концов, как ни гнала она от себя эту мысль, но допуск на то, что за годы их отношений Илья мог где-то случайно переспать с другой, она оставляла. Но бигуди. Свидетельство того, что отношения Ильи с незнакомкой были столь близкими и давними. Значит, эта женщина существовала параллельно с нею, со Светой. И значит, Илья той, другой, говорил так же, как ей: «Все должно быть, как в последний раз».

Полчаса, которые разделяли Светину находку и возвращение Ильи, прошли как одна секунда. Девушка уже знала, что сделает. Нет, она не собиралась прощаться с жизнью — она уничтожит его, того, кто отнял у нее самую святую веру в жизни — веру в исключение, в идеал, в нереальность. Больше он никогда и никому не будет принадлежать — этот мужчина, заставивший ее родиться на свет заново. Больше он никогда и никого не будет обнимать за плечи и шептать свои дурацкие слова.

Она ударила его ножом сразу — как только он вошел. Без объяснений, выяснений и сцен. Метилась в сердце, но Илья как-то случайно повернулся, и удар пришелся ему в спину. Падая, он встретился с ней глазами — наверное, большего изумления ей не доводилось видеть никогда. Голова Ильи стукнулась об пол, рука, державшая какие-то бланки для справок, разжалась. Света вышла на улицу и из автомата позвонила в милицию.

. На последнем допросе следователь спросила у Светланы: «Ты жалеешь о том, что сделала?» «Я не понимаю, о чем вы меня спрашиваете, — ответила та.- Я ничего не чувствую. Ничего».

Признаюсь: больше всего я боялась, что мне не удастся найти координаты девушки, которая отсидела пять лет за покушение на убийство любимого человека. Но я их раздобыла…

Как странно, думала я, разыскивая Светин дом, мы привыкли думать о законниках как о сухих и чаще всего циничных людях, напичканных казенными формулировками и номерами статей уголовного кодекса. А ведь эта женщина-следователь, похоже, многие годы решала для себя вопрос, который юридически был однозначным: кто в этойисториибыл истинным преступником.

Да, еще в средневековье люди философствовали — может ли страсть быть оправданием преступления? Но со времен даже шекспировских трагедий минуло четыре века. А мы, земные люди, сотканные из сотен грехов и пороков, все так же не знаем окончательного ответа и ищем, ищем — нет, не оправдания, но объяснения.

Человеческая жизнь священна, и поднявший руку на нее — преступник. Это аксиома. Желание же понять — почему? — долг любого законника. Долг, который так нечасто ими выполняется.

. В тамбуре перед Светиной дверью я увидела детскую коляску. В прихожей — развешанные ползунки и кофточки. Передо мной стояла совсем не та роковая красавица, которую родственники больных умудрялись перепутать с фотомоделью или манекенщицей, — худая до изможденности немолодая женщина в джинсах и застиранном пуловере.

Проходите,- обезличенным голосом пригласила она, и пока мы шли на кухню, сказала, что муж на работе, дочь спит, и у нас есть час на разговор.

Разговор не получился. Может быть, потому, что я слишком много знала о ней — той, прежней, и никак не могла совместить героиню рассказа следователя вот с этой грубоватой (зона не проходит бесследно?), анемичной женщиной. «Муж хороший, — помешивая кашу и не глядя на меня, рассказывала она,- не каждый решился бы жениться на женщине с тюремным, да еще таким прошлым. Зарплату отдает, дочь обожает, по дому помогает». Я все не решалась задать ей вопрос, ради которого и пришла, но она, видно, угадала его за моим молчанием:

Илья уехал из города задолго до того, как я освободилась. Нет, найти его я не пыталась Я стараюсь не вспоминать о нем, но иногда, к сожалению, он мне снится, и тогда я просыпаюсь вся разбитая и больная Но в общем все прошло.

Уже прощаясь, я заметила, что на календаре, висящем в коридоре, один день из каждых двух недель отмечен кружочком.

По-прежнему подрабатываешь сиделкой? — мимоходом предположила я.

Нет, это я отмечаю день, когда спала с мужем. Чтобы раньше договоренного он меня не трогал. Для меня это каторге подобно.

Источник: www.passion.ru

CATEGORIES